Kirus.ru

сайт Кирилла Сергеева

Для души

Статья о восточной поэзии (автор — Юлия Зартайская)

Есть на свете вещи, обладающие обманчивой внешней простотой. Таковы хайку, японские трехстишия. Казалось бы, ну что в них особенного? Семнадцать слогов, пять - семь, от силы восемь слов, рифмы нет, содержание - самое непритязательное: снег, цветы, луна, алые листья клена... Но стоит попробовать сочинить хайку самостоятельно, как вдруг оказывается, что за видимой простотой скрывается изысканная форма стиха, требующая умения, таланта и какого-то необычного взгляда на мир - отрешенного и вместе с тем внимательного и чуткого. Недаром жанр хайку оттачивался веками и явил миру непревзойденные образцы подлинно высокой поэзии.

Японское стихосложение пришло к лаконичной и выразительной форме хайку далеко не сразу, хотя изначально тяготело к краткости. Так, уже к Х веку прежние шести -, восьми- и девятистишия («сэдоку», «буссоку-сэки-тай» и «нагаута») были почти полностью вытеснены танка» - пятистишием со строгим чередованием пяти- и семисложных стихов, построенным по схеме 5-7-5-7-7.

«Короткая песня» (а именно так переводится слово «танка») стала ведущим жанром среди придворных эпохи Хэйан (794-1185), в жизни которых поэзия играла едва ли не ключевую роль. Все сколько-нибудь достойные внимания события и впечатления сопровождались сложением танка: любование цветущей вишней и свидание с возлюбленным, восхищение первым снегом и расставание на рассвете, воспоминания о друге и назначение на должность. При дворе даже устраивались турниры, на которых разделенные на команды дамы и кавалеры соревновались в стихосложении. По сочиненному «на случай» стихотворению судили об уме и талантах юноши, а легкая вязь складывающихся в танка иероглифов, украшающих веер, многое могла сказать об утонченности и изяществе придворной дамы.

Надо признать, что для сочинения экспромтов строфа танка была идеальной, но ее строгая форма требовала от поэта умения вложить в короткое стихотворение много больше, чем могли вместить пять строк. Отсюда - насыщенность танка намеками, хорошо понятными лишь тем, кто включен в ту же культурную среду, что и автор, обилие образов-шаблонов, способных сразу создать у слушателя (читателя) нужный настрой, недосказанность, позволяющая читателю пустить в ход воображение и догадаться, о чем умолчал автор. С целью вложить как можно больше чувства в малую стихотворную форму использовались омонимия (сходное звучание слов, разных по смыслу), полисемия (многозначность слова) и другие приемы, обусловленные особенностями японского языка и иероглифического написания и почти всегда ускользающие в переводе. Все это делало каждое стихотворение настоящей маленькой поэмой.

В эпоху Муромати (1334-1572) на основе танка родился жанр «рэнга» - так называемые «сцепленные строфы». Рэнга возникали в ходе своеобразной поэтической игры. Один участник произносил первые три стиха (хок-ку), другой отвечал ему, сочиняя заключительные два стиха (агэку) - получалось пятистишие танка. Следующий поэт вновь складывал хокку, причем так, чтобы вкупе с предыдущим двустишием оно тоже представляло собой танка (только как бы «перевернутое»). Так, по очереди, словно играючи, «нанизывая» двустишия и трехстишия, поэты создавали длинные стихотворные цепочки, в которых каждая поэтическая миниатюра в отдельности обладала завершенностью, но в соседстве с другими приобретала новые интонации и смысловые оттенки.

Именно жанр рэнга, обособивший две части танка (ранее разделенные лишь паузой, а теперь - и авторством, и новым поворотом темы), сделал возможным появление трехстишия как самостоятельной поэтической формы. Начальная строфа танка, состоящая из семнадцати слогов (5-7-5), отделилась от завершающего двустишия и обрела самостоятельную жизнь, сохранив при этом название «хокку»- «начальные стихи». Впоследствии за хокку закрепилось и другое имя - «хайку», что означает «комические стихи» (первоначально трехстишия носили шуточный характер). Позднее, когда хайку стали преимущественно лирическими стихотворениями о природе, название осталось, хотя и утратило свой буквальный смысл. Сейчас в ходу оба термина - и «хокку», и «хайку», но последний более употребителен. Но зачем вообще понадобилось сокращать пятистишие, и без того уже предельно короткое? Откуда это стремление японской поэзии ко все большему поэтическому лаконизму? Чтобы ответить на этот вопрос, нужно вспомнить, что время рождения хайку - XVI век - совпало в Японии со временем необычайного расцвета дзэн-буддизма, веком ранее получившего статус государственной религии. И это совпадение не случайно: дзэн и хайку связаны неразрывно.

Как известно, целью дзэнской практики является «сатори» - озарение, просветление, в результате которого человек понимает, что истина доступна ему «здесь и сейчас», что она всегда явлена в реальных вещах мира, - надо только суметь ее увидеть. Озарение приходит внезапно, спонтанно, и этот миг истины, в который самое дыхание прерывается, нельзя передать долгими описаниями - его можно лишь попытаться запечатлеть, сложив короткое стихотворение-выдох. И этот выдох как раз умещается в семнадцати слогах хайку.

Спонтанность создания хайку вовсе не означала, что для его сочинения не требовалось подготовки. Как дзэнскому озарению зачастую предшествовали годы монастырского послушания, так и хайку являлось вершиной долгого пути духовного совершенствования и оттачивания литературного мастерства.

Поэзия, проникнутая духом дзэн, представала как часть специфической духовной практики, направленной на достижение полного слияния с окружающим миром - и неудивительно, что знание хайку и умение их сочинять со временем стало неотъемлемой частью воспитания японского воина, самурая. Так, в «Начальных основах воинских искусств», составленных в XVII веке, наряду с требованиями к воину «в делах повседневных помнить о смерти», не пренебрегать сыновней добродетелью, быть умеренным в еде, жертвовать жизнью, когда того требует долг, а также «не ложиться ногами в сторону резиденции сюзерена», содержится и следующее замечание: «Обладающий лишь грубой силой не достоин звания самурая. Не говоря уж о необходимости изучения наук, воин должен использовать досуг для упражнений в поэзии и для постижения чайной церемонии». тонченность включалась в кодекс «Буси-до» (« Путь Воина» ) как непременное условие вежливости - одной из пяти ключевых этических установок самурая.

Поэзия, чайная церемония и воинское искусство - все росло из одной сердцевины - невозмутимости духа, дзэнской отрешенности, оборотной стороной которой было пристальное внимание к миру, способность видеть «вечность в чашечке цветка». Умение восхищаться красотой бренного мира облагораживало каждое мгновение существования, вплоть до последнего мига. Недаром среди самураев был распространен обычай слагать перед смертью прощальное стихотворение - чаще всего в жанре пейзажной лирики. Свое умение слагать стихи самурай мог демонстрировать и в самой, казалось бы, неподходящей обстановке. Сохранилась история о том, как великий воин Такэда Сингэн (1521-1573), отразив боевым (стальным) веером занесенный над его головой меч, тут же, не изменившись в лице, сложил лирическое пятистишие.

Надо сказать, что в XVI веке более «достойными» самурая считались классические пятистишия-танка с их ставшим уже каноническим набором «высоких» образов и поэтических приемов. Темы же хайку были намеренно просты, стиль прозрачен, сложная поэтическая техника отсутствовала, поэтому трехстишия были сначала достоянием монахов и горожан. Но вскоре и суровые воины поддались обаянию новой поэзии: уже XVII век оставил для нас имена самураев, забросивших службу у влиятельных князей-даймё и ставших прославленными мастерами хайку. Среди них - признанные классики японской поэзии Басе (1644-1694) и Рансэцу (1654-1707).

Однако далеко не все самураи оставляли службу, чтобы целиком посвятить себя поэзии. Многие успешно сочетали то и другое, воплощая в себе требуемое самурайской этикой единство мужества и утонченности:

- сложил, идя на смерть, Катаока Такафуса, один из сорока семи преданных ронинов, отомстивших за жизнь и честь своего господина*.

Род деятельности самураев, конечно, накладывал отпечаток на тематику сочиняемых ими хайку. На первом месте оставалась пейзажная лирика, в которой наиболее полно воплощалось «саби» - чувство просветленного одиночества, покоя, отрешенности от суетного бытия. Именно это чувство владело и медитирующим монахом, и воином, готовящимся к битве. Рядом с пейзажной лирикойстояли философские размышления о бренности мира и превратностях человеческой судьбы. Небольшую часть хайку составляли «комические трехстишия», так любимыегорожанами эпохи Эдо, - даже самурай мог позволить себе улыбнуться, если шутка не затрагивала честь воина. Но хайку об оружии или об исполнении вассального долга - эти стихотворения могли появиться только в самурайской среде.

Интересно, что до сих пор эта часть поэзии хайку очень редко переводилась на русский язык, хотя нельзя сказать, .что переводчики обходили вниманием японскую поэзию. В первую очередь они знакомили русских читателей с признанными шедеврами: песнями из древнего собрания «Манъёсю», хэйанскими танка, стихотворениями Сайге, рожденными на переломе эпох, трехстишиями Басе и Рансэцу, Бусона и Иссы... И это, конечно, правильно. Но тем отраднее сейчас перелистнуть малоизвестные страницы японской поэзии, познакомиться с ней как бы «изнутри».

Сборник, который предлагается вниманию читателя, примечателен тем, что подбор стихотворений для него выполнен самим носителем японской культуры - неизвестным самураем, переписавшим в свою тетрадь те хайку, которые наиболее точно отвечали его душевному состоянию. Стихотворения записывались подряд, и переводчик лишь позволил себе разбить их по темам, - но и здесь недалеко отошел от японских традиций составления поэтических антологий. Таким образом, держа в руках эту книгу, вы, насколько это вообще возможно, прикасаетесь кподлинной поэтической культуре Японии.

О точности перевода должны судить, конечно, специалисты по японской филологии, но даже для читателя, не знакомого с японским языком, очевидно, что переводчик, бережно относясь к оригиналу, стремился донести до читателя максимум смысловых и интонационных особенностей хайку. А это, безусловно, нелегкая задача, и решить ее нельзя ни путем буквального пересказа, ни путем слишком вольного переложения.

Начать с того, что почти невозможно без ущерба для смысла сохранить в русском языке то количество слогов, которое жестко задано в японском трехстишии: семнадцать. В том числе и потому, что японский поэт и русский переводчик в этой ситуации окажутся явно в неравном положении: у японца, пользующегося иероглифическим письмом, есть возможность обращаться не только к словесным, но и к зрительным образам, вкладывая, таким образом, в короткое стихотворение дополнительную информацию. Вот почему Дмитрий Серебряков не был математически точен в подсчете слогов. Тем не менее, он -думается, не без успеха, - постарался передать в русской речи мелодику хайку (прежде всего за счет выверенной расстановки пауз и ударений). Удачной была и мысль, выстроив строки «ступеньками», придать стихам некоторую графичность и тем отчасти компенсировать «визуальный минимализм» нашей письменности.

Читательскому восприятию может сначала помешать то, что отдельные слова заключены в квадратные скобки. Между тем, этот прием также создает ощущение подлинности, позволяя «увидеть» дополнительный смысл, который несет иероглиф, и одновременно приближая перевод к стилю подстрочника.

Да, перевод, сделанный Дмитрием Серебряковым, действительно напоминает по стилю подстрочник, или те переводы, которыми сопровождают свои статьи о японской поэзии филологи-японисты. И это - явное достоинство книги: стихи нарочито простые, лишенные мишурного «украшательства» , оставляют читателю широкое поле для размышлений, для «додумывания» и «дорисовывания» образов. А это как раз то, что свойственно хайку: каждое стихотворение всегда имеет глубокий ассоциативный подтекст, пробуждающий воображение читателя и выводящий его за пределы собственно текста.

Вызвать у читателя определенные ассоциации призваны, например, присутствующие практически в каждом трехстишии так называемые «сезонные слова», однозначно указывающие на время года. Так, если мы встречаем в хайку упоминание кукушки, это - не только название птицы: для японца, искушенного в традиционной поэтической символике, кукушка обозначает лето и влечет за собою вереницу связанных с этим временем года образов.

Точно такую же роль могут играть в стихотворении и географические названия; скажем, Ёсино или Тацута не просто лишь красивые топонимы: при их упоминании всякий японец сразу нарисует в своем сознании образ весны и цветущих вишен, которыми знаменито Ёсино, или водной глади, покрытой осенними листьями клена, растущими вдоль реки Тацута.

К определенной культурно-бытовой среде отсылают читателя и многочисленные литературные заимствования: образы, темы, стилистические фигуры, общий настрой стихотворения, - непрямое цитирование, рассчитанное на знатоков, хорошо знакомых с японской поэзией. Автор хайку мог сознательно включить в свое стихотворение строки из какого-либо известного трехстишия, создавая своеобразную «перекличку» настроений и образов. Вот, например, одно из стихотворений этого сборника:

Вполне возможно, что это хайку сложилось под влиянием известного трехстишия Басе из лирического дневника «Сарумино» («Соломенный плащ обезьяны»):

Отсылая читателя к дневнику Басе, написанному по этом во время скитаний по Японии, автор таким образом вводит в пейзажную зарисовку дополнительный мотив странничества, бесприютности и одиночества.

Конечно, чтобы ассоциативные связи хайку не были полностью потеряны для читателя, не знакомого с реалиями японской культуры, хорошему переводу требуются еще и комментарии. Дмитрий Серебряков заботливо снабдил большую часть переведенных им стихотворений развернутыми объяснениями, и это делает чтение особенно увлекательным и интересным: вы можете не только восхититься изяществом слога или экзотичностью образов, но и узнать много нового о японском искусстве и образе жизни, о буддийской религии и самурайской этике.

Хочется обратить особое внимание читателя на те разделы сборника, в которых представлены хайку на «самурайские темы». Это, пожалуй, первое на русском языке достаточно полное собрание трехстиший об оружии, о воинской этике и воинском долге: доселе разрозненные образцы этой поэзии можно было встретить лишь в специальных монографиях, посвященных средневековой японской культуре. Особенно интересны «Пять яшмовых ступеней совершенства»: цикл хайку, в котором каждое из пятнадцати трехстиший иллюстрирует одно из положений самурайского Кодекса Чести.

Впрочем, бесспорно хороши и другие стихотворения сборника, поэтому предлагаю вам поскорее закончить чтение этого затянувшегося предисловия и окунуться в мир японской поэзии - мир естественной гармонии и незамутненных образов.

Юлия Зартайская, кандидат философских наук,
художественный редактор журнала «Питер Book» (из книги «Хайку»)

© Хайку (Японская поэзия XVI-XVII веков). Авторский перевод и комментарии Д. Серебрякова. - СПб.: «Издательский Дом "Нева"», М.: ОЛМА-ПРЕСС, 2000

↑ наверх | ← назад